Предатели [СИ] - Айя Субботина

— Я готов обсудить условия твоей капитуляции, Красотка. — Усмехается, нависая надо мной. — Но сразу предупреждаю: мне вообще плевать на твои невинные глазки. Так что подумай над более интересным предложением.

Мне кажется, что происходящее — это какая-то больная игра моего воображения. Этакая изнанка мечты о прекрасном принце. Просила прекрасного и смелого, получила — наглого и безумного.

И еще одержимого, потому что именно такой у Рэйна взгляд: как будто он смотрит не на человека, а на дорогую вещь, которую очень долго не мог получить, но, в конце концов, добился права обладания.

— Ты делаешь мне больно, — пытаюсь сопротивляться я, но в ответ пальцы Дьявола сжимаются на моем подбородке только сильнее. — Прекрати и дай мне выйти.

— Я даю тебе шанс исправить ситуацию, Красотка.

— Я Вам не «красотка», Роман!

Есть такая странная способность нашего организма: мы способны выходить за пределы возможностей своего тела, когда нам или нашим близким что-то угрожает. Одна мать подняла и несколько секунд держала бетонную плиту, чтобы ее дочь, которая осталась под завалом после землетрясения, могла выбраться наружу. Она, как муравей, держала то, что в десятки раз больше веса ее сболтанного тела.

Сейчас со мной происходит что-то похожее, потому что, несмотря на распределение сил не в мою пользу, каким-то фантастическим образом удается освободиться.

Занести руку для пощечины.

На долю секунды мы с Рэйном снова смотрим друг на друга.

Он не пытается остановить меня, хотя может.

Он просто смотрит… и моя ладонь бессильно сжимается в кулак.

— Больше, Красотка, никогда так не делай, — предупреждает Дьявол, и это точно не пустая угроза. — Я могу простить многое, но точно не буду терпеть пощечину от… женушки Островского.

Он ведет себя так, словно все эти годы я наслаждалась счастливой сытой жизнью, и теперь мне есть за что расплачиваться и за что испытывать угрызения совести.

Со стороны все это именно так и выглядит.

Хотя за эти четыре года не было дня, когда бы я не завидовала простым женщинам, свободным уйти куда угодно и начать все заново.

Я, как никогда, поняла ценность слова «нет».

— Отпустите меня, Роман, — пытаюсь не усугублять. — Все разговоры о наследстве будут вести наши адвокаты. Я не хочу никакой открытой конфронтации.

— Тебя саму не тошнит от этого высокопарного правильного дерьма? — Он отодвигается и просит водителя отвезти нас в мясной ресторан.

Уверена, что Рэйн вернулся в страну буквально несколько дней назад, но он ведет себя так, словно никуда не уезжал.

— Я не голодна, — нарочно игнорирую его вопрос.

— Я голоден. А ты просто составишь компанию. И, надеюсь, выскажешь хотя бы парочку пристойных предложений, как мы с тобой можем договориться.

— Зря надеетесь, Роман.

— Зря ты думаешь, что я зря надеюсь, — усмехается он.

Мы снова смотрим друг на друга.

Я знаю, что не должна это говорить, но слова «рождаются» сами собой.

От обиды и полной беспомощности.

— В Вас очень чувствуется порода отца, Роман. Даже принципы одни и те же: слабых можно унижать только потому, что они слабые.

Глава 29: Рэйн

Есть такое слово — бомбит.

Это такой слэнг, который означает крайнюю степень злости и раздражения.

Я никогда раньше не понимал, как нормальный здравомыслящий человек может дойти до той степени «бомбежки», когда он прекращает быть человеком разумным и превращается в долбаное чмо, которое можно на хую вертеть и радоваться.

Но сейчас меня именно бомбит.

До состояния, когда хочется тупо сбить кулаки обо что-то каменное и не убиваемое.

Потому что все пошло через жопу.

Абсолютно все.

Меня, как щетку в водовороте, развернуло на сто восемьдесят градусов.

Я приехал в эту чертову больницу не для того, чтобы справиться о здоровье Островского. Мне вообще срать, будет ли он жив или подохнет. Правда, очень бы хотелось, чтобы эта тварь перед смертью страдала и мучилась, а не отбросила коньки в сладком морфиновом дурмане.

Я приехал, чтобы закрыть вопрос с наследованием. Написать какую-то бумагу, которая навсегда избавит меня от дерьма прошлого.

Мне не были нужны его деньги, даже когда умерла мать и я жил на улице, и жрал то, что удавалось добыть из мусорных баков.

Мне не были нужны его деньги, когда я пошел в школу с ручками, которые нашел на помойке.

Мне не были нужны его деньги, когда учитель по информатике вдруг сказал, что у меня «светлая башка» и начал давать дополнительные уроки. Чтобы потом приплачивать мне за то, что я помогаю настраивать компы. Он бы и сам со всем справился, но он был хорошим правильным мужиком.

И уж тем более мне не были нужны его деньги, когда я написал первую программу и толкнул ее одному чуваку, который выдал ее за свой проект и срубил прилично бабла.

Сейчас у меня есть больше, чем нужно.

Так что — какое к херам наследство?!

Но когда я увидел Монашку…

Меня жестко заклинило. В шланг пылесоса попала какая-то хрень и мотор тупо сгорел, потому что в башке образовался вакуум.

Я увидел ее… живую, настоящую, с этими ее тонкими плечами, дерзкими бедрами и узкими лодыжками — и все, тупо выкрутили лампочку.

Никогда и ничего мне не хотелось так сильно, как обладать этой женщиной.

С ее этой вампирской притягательностью: невинным взглядом и фигурой любовницы дьявола.

И когда в голове зазвенел предупредительный звоночек: «Чувак, ты чё творишь?!», я не услышал его, потому что думал лишь о том, как разложу ее на койке.

Потому что впервые в жизни могу получить то, что хочу.

Но ее слова о том, что я такой же мудак, как и Островский, оказались ударом ниже пояса, к которому я не успел подготовиться.

Как и к тому, что в ее этих дурных глазах будет слишком много очевидной правды, чтобы я мог списать эту херню на месть и попытку меня расшатать.

Монашка правда читает меня таким же, как и эта тварь под трубками.

Несмотря на то, что я пытался открыть ей глаза.

До ресторана мы едем совершенно молча. Я нарочно много курю, чтобы рот был занят сигаретой, иначе наговорю херни, которая ляжет между нами трупом невинной невесты.

Несмотря на мои опасения, Монашка не пытается сбежать: молча выходит из машины, молча заходит внутрь и ведет себя так, словно это она, а не я ее «пригласил».

Нас усаживают за стол около окна и я замечаю, что Анфиса нарочно садится так, чтобы с одной стороны сидеть «спиной» в ту